27.07.2020
«Мечтайте, люди, мечтайте…»
У меня в руках книга с дарственной надписью. Автор книги – Тамара Селезнева. Дата 14 января 2020 год. Ощущение неожиданности, удивления, радости, открытия, наконец!
Тамара Олеговна Селезнева – актриса Московской государственной филармонии, мастер художественного слова, заслуженная артистка России и автор книги и не одной, а двух полноценных изданий.
Мы знакомы более десяти лет. Правильно говорят, если человек талантлив, то талантлив во всем: разножанровая актриса, автор сценариев, исполнитель сольных литературных программ по произведениям русских и зарубежных авторов, кулинар и обаятельный человек с распахнутой и в то же время детской душой.
В 2019 году в омском издательстве «Амфора» вышла книга «Любовь побеждает все. (Мозаика жизни моей)». Исповедь известной актрисы не осталась незамеченной: читателей разных возрастов подкупала спокойная искренность автора и естественное желание понять, почувствовать, принять события, которыми доверчиво делится… Простить.
Тамара Олеговна Селезнева – актриса Московской государственной филармонии, мастер художественного слова, заслуженная артистка России и автор книги и не одной, а двух полноценных изданий.
Мы знакомы более десяти лет. Правильно говорят, если человек талантлив, то талантлив во всем: разножанровая актриса, автор сценариев, исполнитель сольных литературных программ по произведениям русских и зарубежных авторов, кулинар и обаятельный человек с распахнутой и в то же время детской душой.
В 2019 году в омском издательстве «Амфора» вышла книга «Любовь побеждает все. (Мозаика жизни моей)». Исповедь известной актрисы не осталась незамеченной: читателей разных возрастов подкупала спокойная искренность автора и естественное желание понять, почувствовать, принять события, которыми доверчиво делится… Простить.
собкор РИА «РОСА», режиссёр
Наталья Пыченкова (Ильяшенко)
Наталья Пыченкова (Ильяшенко)
Публикуем небольшой отрывок из книги Т. Селезневой.
ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ ВСЁ
ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ ВСЁ
…Я родилась в сибирском городе на берегу реки в тесной коммуналке. Лишь два первых месяца своей жизни прожила я в лучах любви, заботы и нежности моего отца. Но потом его забрали на фронт и там убили. На этом вся эйфория от моего появления на этот свет и закончилась. Дальше… Дальше были: усталость матери, слёзы, скандалы с соседями по пустякам, всеобщий испуг, пьянки от бессилия и страха, голод и двухметровый пьяница-отчим… Он любил пить водку, драться, материться, летом ходить голым по комнате и купаться в нашей речке Омке.
Однажды, помню, мне было лет восемь, он пришёл домой пьяный, подобревший, схватил меня за шкирку и поволок на речку купаться. Я понимала, что сопротивление бессмысленно. Зайдя в речку по грудь, он поднял меня над головой и, как котёнка, с силой зашвырнул на середину реки. Обхватив коленки руками, я обречённо покатилась вниз, мысленно простилась со всеми, коснулась дна, но тонуть мне почему-то не хотелось, я оттолкнулась, вынырнула, судорожно глотнула воздух…
Не успела я что-то осознать, набрать воздуха, как меня снова подняли и с матерками зашвырнули ещё дальше. После столь чудесного спасения тонуть? Не-е-ет, больше нет! Я отчаянно забила по воде руками и ногами и поплыла, поплыла, но уже к другому берегу, прочь от своего мучителя. Доплыла, отдышалась. Дрожа от холода и страха, в одних трусиках, через город добралась домой и вдруг осознала: Да, бывает страшно, но всегда надо действовать! Ведь я уже умею держаться на воде! Я её – воды – больше не боюсь! Я умею плавать! Научилась!
Однажды, помню, мне было лет восемь, он пришёл домой пьяный, подобревший, схватил меня за шкирку и поволок на речку купаться. Я понимала, что сопротивление бессмысленно. Зайдя в речку по грудь, он поднял меня над головой и, как котёнка, с силой зашвырнул на середину реки. Обхватив коленки руками, я обречённо покатилась вниз, мысленно простилась со всеми, коснулась дна, но тонуть мне почему-то не хотелось, я оттолкнулась, вынырнула, судорожно глотнула воздух…
Не успела я что-то осознать, набрать воздуха, как меня снова подняли и с матерками зашвырнули ещё дальше. После столь чудесного спасения тонуть? Не-е-ет, больше нет! Я отчаянно забила по воде руками и ногами и поплыла, поплыла, но уже к другому берегу, прочь от своего мучителя. Доплыла, отдышалась. Дрожа от холода и страха, в одних трусиках, через город добралась домой и вдруг осознала: Да, бывает страшно, но всегда надо действовать! Ведь я уже умею держаться на воде! Я её – воды – больше не боюсь! Я умею плавать! Научилась!
А ещё вспоминаю сибирские зимы. Снег, хрустящий под ногами, мороз – художник, выводящий узоры на окнах…
Долгими зимними вечерами собирались все жильцы на коммунальной кухне лепить на зиму пельмени. Лепили поочерёдно каждой семье.
Пельмени аккуратно укладывали на большие противни, обязательно считали их и выносили на улицу, на мороз.
За лепкой пельменей не грех считалось и рюмочку пропустить, иль бражки выпить… А уж под рюмочку, да за общей-то работой – чего тут только не услышишь! – Разные случаи, байки, истории, сплетни, анекдоты… Пели песни!
Ведь тогда что пели-то? – «Бродяга к Байкалу подходит», «Мишка-Мишка», «Вот кто-то с горочки спустился», «Хаз-Булат удалой»…
И вдруг, однажды слышу, у кого-то из приёмника что ли, несётся: «Па-дам, па-дам, па-дам…». Я даже перестала катать сочни и прислушалась. Голос сильный, хриплый. Поёт на незнакомом мне языке, но я почему-то всё понимаю! Я слышу Любовь, Страдание, Боль! В другой раз слышу, тут же узнаю этот голос. Потом позже выяснила её имя – Эдит Пиаф!
Рост её – 1,47 м. И у меня (в то время) 1,47 м! Это что же!? Товарищи по несчастью!? Значит, рост любви не помеха? Я уже мечтала о любви, но парни любили высоких и стройных. Я была для них «Ш.П.» – «швой парень», как тогда говорили.
Долгими зимними вечерами собирались все жильцы на коммунальной кухне лепить на зиму пельмени. Лепили поочерёдно каждой семье.
Пельмени аккуратно укладывали на большие противни, обязательно считали их и выносили на улицу, на мороз.
За лепкой пельменей не грех считалось и рюмочку пропустить, иль бражки выпить… А уж под рюмочку, да за общей-то работой – чего тут только не услышишь! – Разные случаи, байки, истории, сплетни, анекдоты… Пели песни!
Ведь тогда что пели-то? – «Бродяга к Байкалу подходит», «Мишка-Мишка», «Вот кто-то с горочки спустился», «Хаз-Булат удалой»…
И вдруг, однажды слышу, у кого-то из приёмника что ли, несётся: «Па-дам, па-дам, па-дам…». Я даже перестала катать сочни и прислушалась. Голос сильный, хриплый. Поёт на незнакомом мне языке, но я почему-то всё понимаю! Я слышу Любовь, Страдание, Боль! В другой раз слышу, тут же узнаю этот голос. Потом позже выяснила её имя – Эдит Пиаф!
Рост её – 1,47 м. И у меня (в то время) 1,47 м! Это что же!? Товарищи по несчастью!? Значит, рост любви не помеха? Я уже мечтала о любви, но парни любили высоких и стройных. Я была для них «Ш.П.» – «швой парень», как тогда говорили.
И вообще, всё детство моё было окрашено одним чувством: – «Меня никто не любит!». Но как же смогла ОНА угадать мою боль? Непостижимо!
И родилась-то эта «Воробышек» для меня не в далёкой неведомой мне Франции, в Париже, на улице Бельвиль – нет! Она родилась для меня здесь, в моей Сибири, на моей улице, вот в этом нашем пьяном, послевоенном дворе!
… Отныне, бывало, услыхав этот голос, как позывные, я закрывала глаза, взмывая вместе с нею ввысь. Прочь ото всех здесь на земле, в нашу с ней страну под названием Любовь!
Это были первые островки моего счастья, моя тайна!
Вот с тех пор она и вошла в мою жизнь. Её уже давно нет на земле. Но она продолжает жить в моём сердце и я уже пережила её – ту, ушедшую от нас Эдит. Трудно объяснить, но я слышу её постоянно. И она будто просит меня, нет, даже требует: Будь честной. Про себя, про себя не забудь ничего с возрастом… Поймёшь себя – поймёшь меня…
Господи! Как же она права! Пытаясь понять её, я чувствую себя ма-а-аленькой каплей, что отражает Солнце! И тут же вспоминаю, как Эдит, слыша подобного рода сравнения, любила повторять смеясь:
– Ха-ха! В бане мы все равны! Все сшиты на один фасон! – и вот эта её милая шутка и позволяет мне рассказать о её… и о моей жизни от той далёкой нашей встречи с ней в Сибири до сегодняшнего дня.
В моём детстве тоже была бабка – бабка Матрёна – старая дева. Она была мне не родная – няня моего отца. Помню, на крохотном пятачке за ситцевой занавеской помещались лишь две кровати – моя и бабкина и между ними тумбочка.
Матрёна была высокая, жилистая, мужиковатая и скандальная. Две маленькие жиденькие косички она нелепо закалывала наверх. Маленькие, острые, глубоко посаженные глазки всегда смотрели настороженно и затравленно. Кончик носа украшала большая бородавка. И ребятишки дразнились:
На крыльце сидит Матрёна
В чёрном платье, как ворона,
С бородавкой на носу –
Уплетает колбасу!
Она кричала, гоняла их, как воробьёв. Но в душе Матрёна была доброй и глубоко несчастной. Когда мать кричала в сердцах: «Чтоб вам пропасть! Год замужем побыла – на всю жизнь получила наследство – старый да малый!» (то есть я и бабка, дескать, обе мы нежеланны), мне было жаль бабку. Уже за то, что её, как и меня, никто не любит. Только она одна, Матрёна, по-своему любила меня: угощала вкусненьким, защищала от дурака-отчима…
– Не тронь, не тронь её, дурак! – кричала она. – В ней голубая кровь! Однажды, озадаченная её словами, я решила это проверить. Взяла лезвие бритвы и полоснула себе палец. Показалась кровь, но она была красной!
– Фу ты, дура бабка, – решила я, – врёт ведь и не краснеет…
И родилась-то эта «Воробышек» для меня не в далёкой неведомой мне Франции, в Париже, на улице Бельвиль – нет! Она родилась для меня здесь, в моей Сибири, на моей улице, вот в этом нашем пьяном, послевоенном дворе!
… Отныне, бывало, услыхав этот голос, как позывные, я закрывала глаза, взмывая вместе с нею ввысь. Прочь ото всех здесь на земле, в нашу с ней страну под названием Любовь!
Это были первые островки моего счастья, моя тайна!
Вот с тех пор она и вошла в мою жизнь. Её уже давно нет на земле. Но она продолжает жить в моём сердце и я уже пережила её – ту, ушедшую от нас Эдит. Трудно объяснить, но я слышу её постоянно. И она будто просит меня, нет, даже требует: Будь честной. Про себя, про себя не забудь ничего с возрастом… Поймёшь себя – поймёшь меня…
Господи! Как же она права! Пытаясь понять её, я чувствую себя ма-а-аленькой каплей, что отражает Солнце! И тут же вспоминаю, как Эдит, слыша подобного рода сравнения, любила повторять смеясь:
– Ха-ха! В бане мы все равны! Все сшиты на один фасон! – и вот эта её милая шутка и позволяет мне рассказать о её… и о моей жизни от той далёкой нашей встречи с ней в Сибири до сегодняшнего дня.
В моём детстве тоже была бабка – бабка Матрёна – старая дева. Она была мне не родная – няня моего отца. Помню, на крохотном пятачке за ситцевой занавеской помещались лишь две кровати – моя и бабкина и между ними тумбочка.
Матрёна была высокая, жилистая, мужиковатая и скандальная. Две маленькие жиденькие косички она нелепо закалывала наверх. Маленькие, острые, глубоко посаженные глазки всегда смотрели настороженно и затравленно. Кончик носа украшала большая бородавка. И ребятишки дразнились:
На крыльце сидит Матрёна
В чёрном платье, как ворона,
С бородавкой на носу –
Уплетает колбасу!
Она кричала, гоняла их, как воробьёв. Но в душе Матрёна была доброй и глубоко несчастной. Когда мать кричала в сердцах: «Чтоб вам пропасть! Год замужем побыла – на всю жизнь получила наследство – старый да малый!» (то есть я и бабка, дескать, обе мы нежеланны), мне было жаль бабку. Уже за то, что её, как и меня, никто не любит. Только она одна, Матрёна, по-своему любила меня: угощала вкусненьким, защищала от дурака-отчима…
– Не тронь, не тронь её, дурак! – кричала она. – В ней голубая кровь! Однажды, озадаченная её словами, я решила это проверить. Взяла лезвие бритвы и полоснула себе палец. Показалась кровь, но она была красной!
– Фу ты, дура бабка, – решила я, – врёт ведь и не краснеет…
И вот мне исполнилось семь лет (Эдит Пиаф, вспоминаю, в семь лет прозрела), а меня, в мои семь лет, бабка украдкой от матери повела в церковь и там меня окрестили. Процедура мне не понравилась: на меня лили воду, заставляли целовать крест, бубнили что-то непонятное. Вокруг были одни старухи – бабкины подружки (она их называла почему-то «девчатами»), все они бросились меня целовать, а я этого совсем не любила и брезгливо утиралась. Потом бабка Матрёна взяла меня за руку, подвела к какой-то картинке – (она все эти картинки в церкви называла иконами) и сказала: «Слава Богу! Ты теперь крещёная, можешь просить у Господа чего захочешь. Давай, не бойся, покрестись и проси!». Сама отошла.
Я послушно покрестилась, как меня научили, и глянула исподлобья. Дяденька на иконе мне понравился. У него были добрые глаза, и они смотрели прямо на меня! Я попросила у него конфет и мороженого – не дал. Тогда я ещё раз перекрестилась и прошептала: «Господи, у меня вместо папочки отчим. Он такой дурной. Сделай хоть что-нибудь!».
Хотите – верьте, хотите – нет, но на следующий день мой отчим, как всегда, напился и его, пьяного, кто-то хорошо поколотил. Он еле дополз до дому и всё скулил: «Ишь, гады, трое на одного!» В этот день в доме не было знакомого скандала. В непривычной тишине я притаилась за занавеской, не веря своим ушам.
Я послушно покрестилась, как меня научили, и глянула исподлобья. Дяденька на иконе мне понравился. У него были добрые глаза, и они смотрели прямо на меня! Я попросила у него конфет и мороженого – не дал. Тогда я ещё раз перекрестилась и прошептала: «Господи, у меня вместо папочки отчим. Он такой дурной. Сделай хоть что-нибудь!».
Хотите – верьте, хотите – нет, но на следующий день мой отчим, как всегда, напился и его, пьяного, кто-то хорошо поколотил. Он еле дополз до дому и всё скулил: «Ишь, гады, трое на одного!» В этот день в доме не было знакомого скандала. В непривычной тишине я притаилась за занавеской, не веря своим ушам.
– Господи, – шептала я, обращаясь к бабкиной иконке над её кроватью, где всегда теплилась лампадка, – Господи, значит, ты меня слышишь? Пламя лампадки качнулось, и мне показалось, что дяденька на иконке мне кивнул. – Какой же ты добрый, Господи!
Так в свои семь лет я, как и Эдит, поверила в Бога и в то, что Бог всё видит, Бог всё слышит!
А много лет спустя, в России…
Когда со мною и ЭТО случилось, – я ужаснулась! Да, мне пришлось повторить и ЭТО! Оставленная возлюбленным, скрываясь от родных…, но… стоп. Эту страницу своей жизни я позволю себе оставить на самом дне моей памяти. Не могу, да и не хочу вспоминать!
Помню только, как выбравшись из того кошмара, была одна – опустошённая и озлобленная, как ненавидела весь белый свет. Всё виноватых искала. И нашла, наконец: это же она, Эдит Пиаф, тащит меня по всем своим кругам ада!
Сейчас и не вспомню, почему я тогда так решила? Только сказав себе это однажды, я быстро и охотно в это поверила. Помню, как даже возненавидела ЕЁ. А ведь она тогда ещё жила на этой земле.
– Отстань от меня – беззвучно орала я в пространство. – Это всё ты! Ну, поделилась бы своей славой, талантом. Почему я должна повторять твои ожоги!? Отпусти меня!
Было тщетно, и я старалась её забыть.
Так в свои семь лет я, как и Эдит, поверила в Бога и в то, что Бог всё видит, Бог всё слышит!
А много лет спустя, в России…
Когда со мною и ЭТО случилось, – я ужаснулась! Да, мне пришлось повторить и ЭТО! Оставленная возлюбленным, скрываясь от родных…, но… стоп. Эту страницу своей жизни я позволю себе оставить на самом дне моей памяти. Не могу, да и не хочу вспоминать!
Помню только, как выбравшись из того кошмара, была одна – опустошённая и озлобленная, как ненавидела весь белый свет. Всё виноватых искала. И нашла, наконец: это же она, Эдит Пиаф, тащит меня по всем своим кругам ада!
Сейчас и не вспомню, почему я тогда так решила? Только сказав себе это однажды, я быстро и охотно в это поверила. Помню, как даже возненавидела ЕЁ. А ведь она тогда ещё жила на этой земле.
– Отстань от меня – беззвучно орала я в пространство. – Это всё ты! Ну, поделилась бы своей славой, талантом. Почему я должна повторять твои ожоги!? Отпусти меня!
Было тщетно, и я старалась её забыть.
Слава Богу! От злобы и ненависти меня спасла пришедшая ЛЮБОВЬ. Закружило так, что я забыла всех и вся, и её в том числе. Но вскоре она вновь властно напомнила мне о себе. Ибо, весь Париж, вся Франция, весь мир прощался с великой Пиаф!!
Прощалась с нею и я, уже чуть очнувшись от любовного угара, от нелепой потери любви,… которая будет светить мне и мучить меня всю жизнь.
Помню, как оставшись одна в старенькой актёрской общаге, я растапливала печку. Стоя на коленях, я подбрасывала в капризную топку дрова, бумагу, свои записи о НЕЙ. Со всем этим я сжигала свою злость, занудство и свою дурацкую ненависть. А ещё я пила водку, ревела, молилась за неё, как могла, и просила у неё прощения. Я и не знала, как это трудно сказать впервые: «Прости!» И этому ОНА меня научила!
И она, конечно, простила меня! Она кругом, она участвует в моей жизни, а я пытаюсь её понять. Понять не по чьим-то книжкам, нет. Понять сердцем. А на это нужно время, время… Быть может, и целая жизнь!
Жить не хотелось?… как же. Знакомо с детства.
Помню, как однажды, после очередной стычки с пьяным отчимом, он стал гоняться за мной, остервенело сшибая табуретки и стулья, размахивая ремнём с медной пряжкой… Я орала, увёртывалась, но несколько шальных ударов пряжкой всё ж словила. Ну и что?
Обидно не было, было привычно, даже азартно. Но когда я пожаловалась матери и показала рубцы на теле, она равнодушно отвернулась и сказала: «Сама виновата! Не лезь к нему, не получишь!»
Прощалась с нею и я, уже чуть очнувшись от любовного угара, от нелепой потери любви,… которая будет светить мне и мучить меня всю жизнь.
Помню, как оставшись одна в старенькой актёрской общаге, я растапливала печку. Стоя на коленях, я подбрасывала в капризную топку дрова, бумагу, свои записи о НЕЙ. Со всем этим я сжигала свою злость, занудство и свою дурацкую ненависть. А ещё я пила водку, ревела, молилась за неё, как могла, и просила у неё прощения. Я и не знала, как это трудно сказать впервые: «Прости!» И этому ОНА меня научила!
И она, конечно, простила меня! Она кругом, она участвует в моей жизни, а я пытаюсь её понять. Понять не по чьим-то книжкам, нет. Понять сердцем. А на это нужно время, время… Быть может, и целая жизнь!
Жить не хотелось?… как же. Знакомо с детства.
Помню, как однажды, после очередной стычки с пьяным отчимом, он стал гоняться за мной, остервенело сшибая табуретки и стулья, размахивая ремнём с медной пряжкой… Я орала, увёртывалась, но несколько шальных ударов пряжкой всё ж словила. Ну и что?
Обидно не было, было привычно, даже азартно. Но когда я пожаловалась матери и показала рубцы на теле, она равнодушно отвернулась и сказала: «Сама виновата! Не лезь к нему, не получишь!»
Я отшатнулась. А ночью, как всегда, я слышала их шёпот, смех и частое дыхание. И сердце замирало от чего-то неведомого, постыдного, запретного.
«Она его любит! Любит! Любит!» – под одеялом захлёбывалась я от злости и ненависти: «А меня никто! Никто!»
И тогда я твёрдо решила умереть.
Они опомнятся, будут плакать и, наконец-то, полюбят меня. А я с неба всё это увижу и буду радоваться их запоздалой любви ко мне.
И вот утром, после ухода мамы на работу, я нагрела воды, вымыла свои длинные волосы, набросила халатик на голое тело, ноги в валенки и… во двор.
Стоял снежный сибирский ноябрь. Мороз градусов этак под сорок! Я забежала за дом, вылезла из валенок и босыми ногами вошла в сугроб. Снегу было – мне выше колен, эдакие снежные валенки.
Распахнув халатик, подавшись вся вперёд, вверх, стояла я так, запрокинув голову, закрыв глаза, словно отдаваясь кому-то неведомому там наверху…
Сколько прошло времени – не помню. Распущенные длинные мокрые волосы стали тяжелеть…
Вдруг я услышала тихую, нежную музыку, словно хрусталики целуются. Что это? А хрустальный звон всё отчётливее, громче, складывается в мелодию: «Па-дам, па-дам, па-дам…». Я стала раскачиваться в такт. Музыка звучит громче. Сквозь закрытые глаза я вдруг увидела ЕЁ большую голову, высокий лоб и ЕЁ знаменитые фиалковые глаза – грустные, грустные.
«Она его любит! Любит! Любит!» – под одеялом захлёбывалась я от злости и ненависти: «А меня никто! Никто!»
И тогда я твёрдо решила умереть.
Они опомнятся, будут плакать и, наконец-то, полюбят меня. А я с неба всё это увижу и буду радоваться их запоздалой любви ко мне.
И вот утром, после ухода мамы на работу, я нагрела воды, вымыла свои длинные волосы, набросила халатик на голое тело, ноги в валенки и… во двор.
Стоял снежный сибирский ноябрь. Мороз градусов этак под сорок! Я забежала за дом, вылезла из валенок и босыми ногами вошла в сугроб. Снегу было – мне выше колен, эдакие снежные валенки.
Распахнув халатик, подавшись вся вперёд, вверх, стояла я так, запрокинув голову, закрыв глаза, словно отдаваясь кому-то неведомому там наверху…
Сколько прошло времени – не помню. Распущенные длинные мокрые волосы стали тяжелеть…
Вдруг я услышала тихую, нежную музыку, словно хрусталики целуются. Что это? А хрустальный звон всё отчётливее, громче, складывается в мелодию: «Па-дам, па-дам, па-дам…». Я стала раскачиваться в такт. Музыка звучит громче. Сквозь закрытые глаза я вдруг увидела ЕЁ большую голову, высокий лоб и ЕЁ знаменитые фиалковые глаза – грустные, грустные.
– А меня опять бросил возлюбленный! И ты бросаешь? Эх ты!
– Меня здесь никто, слышишь? Никто не любит?!
– Ну и что? Сегодня и меня никто, а завтра… кто знает? Полюби кого-нибудь сама.
– Кого? (молчит) Эй, ты – кого?
– Н-не знаю! Ищи.
– Но я не умею!
– Научишься. Потерпи.
Резко открываю глаза, лицо исчезает, но музыка ещё звучит. Теперь уже колокольчиками. Наконец, я понимаю, откуда звон: это мои мокрые волосы, застыв отдельными прядками в длинные сосульки и соприкасаясь меж собой, звенят и поют. Судорожно запахнув халатик, сменив снежные «валенки» на обычные, бегу домой – оттаивать! Самое смешное, что после всего этого я не только не умерла, но даже не чихнула!
Весь тот день лицо Пиаф маячило передо мной, выразительно поглядывая на меня. Я отворачивалась. Перед сном – я уже в постели – ОНА появляется. Мы вновь заспорили. Я и не заметила, что заговорила в голос.
– С кем это ты там? – голос матери.
– Так…
– А ну, живо спать!... – я притаилась, будто ждала чего-то.
Только когда я услышала их шёпот и смех матери, сердце кольнуло. Вдруг нахлынула незнакомая мне доселе волна острой жалости к этой женщине, которая зовётся мамой. Я вдруг почувствовала себя взрослой, даже старой. Несчастная! Она его любит! Это было для меня открытием. Любит это чудовище… Такое бывает? Наверное… И как незнакомо для меня она с ним смеётся… Она счастлива?! – Похоже, что да … И я проваливаюсь в сон….
– Меня здесь никто, слышишь? Никто не любит?!
– Ну и что? Сегодня и меня никто, а завтра… кто знает? Полюби кого-нибудь сама.
– Кого? (молчит) Эй, ты – кого?
– Н-не знаю! Ищи.
– Но я не умею!
– Научишься. Потерпи.
Резко открываю глаза, лицо исчезает, но музыка ещё звучит. Теперь уже колокольчиками. Наконец, я понимаю, откуда звон: это мои мокрые волосы, застыв отдельными прядками в длинные сосульки и соприкасаясь меж собой, звенят и поют. Судорожно запахнув халатик, сменив снежные «валенки» на обычные, бегу домой – оттаивать! Самое смешное, что после всего этого я не только не умерла, но даже не чихнула!
Весь тот день лицо Пиаф маячило передо мной, выразительно поглядывая на меня. Я отворачивалась. Перед сном – я уже в постели – ОНА появляется. Мы вновь заспорили. Я и не заметила, что заговорила в голос.
– С кем это ты там? – голос матери.
– Так…
– А ну, живо спать!... – я притаилась, будто ждала чего-то.
Только когда я услышала их шёпот и смех матери, сердце кольнуло. Вдруг нахлынула незнакомая мне доселе волна острой жалости к этой женщине, которая зовётся мамой. Я вдруг почувствовала себя взрослой, даже старой. Несчастная! Она его любит! Это было для меня открытием. Любит это чудовище… Такое бывает? Наверное… И как незнакомо для меня она с ним смеётся… Она счастлива?! – Похоже, что да … И я проваливаюсь в сон….
Наталья Пыченкова