23.11.2020
Художник бескрайних далей
Разное рассказывали про первого Президента Академии художеств СССР Александра Герасимова. Друг К. Е. Ворошилова, любимец И. В. Сталина (ему – единственному – вождь разрешал курить трубку в своем кремлевском кабинете). С трубкой и модным галстуком-бабочкой он не расставался даже во время работы.
Всегда щеголь, всегда при параде. Барин, одним словом. Имел собственный ЗИМ. Хотя во время путешествий где-нибудь за городом, останавливал машину, нарезал полынь и, расстелив её на полу, говорил негромко: «Ну, вот теперь, как на возу».
Всегда щеголь, всегда при параде. Барин, одним словом. Имел собственный ЗИМ. Хотя во время путешествий где-нибудь за городом, останавливал машину, нарезал полынь и, расстелив её на полу, говорил негромко: «Ну, вот теперь, как на возу».
И заводил двигатель.
– Ты, милай мой, меня послушай вот чего… – обращался он к своему спутнику (беседы свои начинал всегда с этих слов), – По роду занятий отца моего, – а он у меня прасол был, лошадьми торговал, – исколесил я на телегах и санях все наши прикозловские дороги. Часто ездил один в ночную пору, когда среди мерцающих звезд царствует луна.
Тогда я еще не понимал, почему мне не скучно в длинном пути и почему я забываю, по какой надобности меня послали. Просто мне нравились луга, поля, горьковатый аромат полыни и едва уловимые запахи придорожных цветов.
Степные тракты, большаки, по которым я ехал на лошадях с отцом, а чаще один – в любое время года и в любую погоду, как того требовали дела, – были первыми сильными впечатлениями от природы. Оторвешься от всего надоевшего, нет этих ежедневных мелких забот, со всех сторон обступают тебя новые места и люди – вот и появляются новые мысли и чувства. Позднее я понял, дорожные впечатления ручейками стекались в мою любовь к природе, а эта любовь нашла выход в живописи.
Еще в двадцатые годы А. М. Герасимов написал картину «Поэт Кольцов у степного костра». Кольцова он боготворил. Стихи его знал наизусть. Читал их, даже оказавшись за рулем автомобиля.
– Ты, милай мой, меня послушай вот чего… – обращался он к своему спутнику (беседы свои начинал всегда с этих слов), – По роду занятий отца моего, – а он у меня прасол был, лошадьми торговал, – исколесил я на телегах и санях все наши прикозловские дороги. Часто ездил один в ночную пору, когда среди мерцающих звезд царствует луна.
Тогда я еще не понимал, почему мне не скучно в длинном пути и почему я забываю, по какой надобности меня послали. Просто мне нравились луга, поля, горьковатый аромат полыни и едва уловимые запахи придорожных цветов.
Степные тракты, большаки, по которым я ехал на лошадях с отцом, а чаще один – в любое время года и в любую погоду, как того требовали дела, – были первыми сильными впечатлениями от природы. Оторвешься от всего надоевшего, нет этих ежедневных мелких забот, со всех сторон обступают тебя новые места и люди – вот и появляются новые мысли и чувства. Позднее я понял, дорожные впечатления ручейками стекались в мою любовь к природе, а эта любовь нашла выход в живописи.
Еще в двадцатые годы А. М. Герасимов написал картину «Поэт Кольцов у степного костра». Кольцова он боготворил. Стихи его знал наизусть. Читал их, даже оказавшись за рулем автомобиля.
В небе зоринька занимается,
Золотой рекой разливается, —
А кругом лежит степь широкая,
И стоит по ней тишь глубокая…
Ковылем густым
Степь белеется,
Травкой шелковой
Зеленеется…
Золотой рекой разливается, —
А кругом лежит степь широкая,
И стоит по ней тишь глубокая…
Ковылем густым
Степь белеется,
Травкой шелковой
Зеленеется…
«Как же трудно передать на холсте степные мотивы! – признается он однажды. – Насколько же легче написать пейзаж, где есть лесок, речка, лодочка, а тут ведь только небо и земля!
Бесподобна «Рожь» Шишкина, но здесь есть сосны – они разнообразят пространство. Хороша рожь на картине Мясоедова «Страда», но пейзаж оживляют косцы на первом плане. В картине Михаила Клодта «На пашне» крестьянка ведет лошадь с бороной.
Есть и еще картины, в которых изображается равнинный пейзаж. Но мне казалось, что в русской живописи не было еще художника обширных горизонтов и бескрайних далей нашей страны, которая, по словам великого Гоголя, «разметнулась на полсвета».
Бесподобна «Рожь» Шишкина, но здесь есть сосны – они разнообразят пространство. Хороша рожь на картине Мясоедова «Страда», но пейзаж оживляют косцы на первом плане. В картине Михаила Клодта «На пашне» крестьянка ведет лошадь с бороной.
Есть и еще картины, в которых изображается равнинный пейзаж. Но мне казалось, что в русской живописи не было еще художника обширных горизонтов и бескрайних далей нашей страны, которая, по словам великого Гоголя, «разметнулась на полсвета».
Поэт Кольцов у степного костра
В литературе степь воспел поэт Алексей Кольцов. Он чувствовал очарование степного пейзажа и посвятил ему столько вдохновенных слов! Пожалуй, никто другой так не чувствовал всей прелести, всего приволья степных просторов. Как бы я счастлив был написать картину, хоть немного, хоть частицу вобравшую в себя поэзии Кольцова и народных песен».
В 1925 году, в Москве, на выставке Ассоциации художников революционной России, А. М. Герасимов представил пейзажи «Май», «Уборка сена» и громадное полотно «Степь цветет». Обаяние тамбовских степей, стихи Кольцова «Степь, трава – парча широкая», памятные с детства, так сильно волновали его поэтическую душу, что он буквально сбежал в 1924 году из Москвы на родину, чтобы написать картину «Степь цветет».
«Напишу ее так, чтобы у зрителя рождалось впечатление, что степь заколыхалась от дуновения ветерка», – говорил он. И ведь добился этого. «Без неба, без горизонта – просто живой кусок ярко, броско написанного разноцветья, разнотравья, над которым стремительно проносятся ласточки, касаясь крылом колокольчиков и ромашек. Картина, от которой захватывает дух и замирает сердце», – писал друг художника И. Шевцов, увидев ее.
В 1925 году, в Москве, на выставке Ассоциации художников революционной России, А. М. Герасимов представил пейзажи «Май», «Уборка сена» и громадное полотно «Степь цветет». Обаяние тамбовских степей, стихи Кольцова «Степь, трава – парча широкая», памятные с детства, так сильно волновали его поэтическую душу, что он буквально сбежал в 1924 году из Москвы на родину, чтобы написать картину «Степь цветет».
«Напишу ее так, чтобы у зрителя рождалось впечатление, что степь заколыхалась от дуновения ветерка», – говорил он. И ведь добился этого. «Без неба, без горизонта – просто живой кусок ярко, броско написанного разноцветья, разнотравья, над которым стремительно проносятся ласточки, касаясь крылом колокольчиков и ромашек. Картина, от которой захватывает дух и замирает сердце», – писал друг художника И. Шевцов, увидев ее.
Яблони цветут
Всякий раз, приезжая в родные места после душной, суматошной и теряющей национальное лицо Москвы, с наслаждением бродил А. М. Герасимов по окрестностям Козлова, жадными глазами смотрел на природу.
Сколько этюдов было написано в ту пору! И каких! Самые их названия рождают праздничное и светлое настроение: «Вешние воды», «Весна», «Яблони цветут», «Лесная сторожка», «Большак», «Свежий ветер», «Осень» «Последние грачи», «Зимняя дорога»…
Написал он как-то картину «Скошенный луг». Простейший сюжет: стожки скошенного сена, на заднем плане лесок. Но с какой любовью картина была сделана! Недаром древние говорили: «Простота – печать истины».
Сколько этюдов было написано в ту пору! И каких! Самые их названия рождают праздничное и светлое настроение: «Вешние воды», «Весна», «Яблони цветут», «Лесная сторожка», «Большак», «Свежий ветер», «Осень» «Последние грачи», «Зимняя дорога»…
Написал он как-то картину «Скошенный луг». Простейший сюжет: стожки скошенного сена, на заднем плане лесок. Но с какой любовью картина была сделана! Недаром древние говорили: «Простота – печать истины».
А его цветущие сады в картине «Пчелы гудят». Лучше названия и не придумать. Действительно, посмотришь и скажешь: «А ведь, правда – гудят».
А знаменитый этюд «Мокрая терраса» («После дождя»), написанный на одном дыхании в 1935 году – шедевр, покоривший мир.
«Я сделал этюд в полтора часа, – вспоминал Александр Михайлович. – Произошло это так: я писал на террасе групповой портрет моей семьи. Припекало солнце, яркими пятнами, разбегаясь по зелени.
К счастью, оказался под руками подрамник с холстом, и я лихорадочно начал писать. Не понадобилось ничего переставлять или добавлять – настолько было прекрасно все, что находилось перед моими глазами. Я не придавал как-то особого значения этому этюду, и только на выставке не без огорчения заметил, что многие зрители больше отдают внимания этюду «Мокрая терраса», чем громадной картине «Первая Конная».
А знаменитый этюд «Мокрая терраса» («После дождя»), написанный на одном дыхании в 1935 году – шедевр, покоривший мир.
«Я сделал этюд в полтора часа, – вспоминал Александр Михайлович. – Произошло это так: я писал на террасе групповой портрет моей семьи. Припекало солнце, яркими пятнами, разбегаясь по зелени.
К счастью, оказался под руками подрамник с холстом, и я лихорадочно начал писать. Не понадобилось ничего переставлять или добавлять – настолько было прекрасно все, что находилось перед моими глазами. Я не придавал как-то особого значения этому этюду, и только на выставке не без огорчения заметил, что многие зрители больше отдают внимания этюду «Мокрая терраса», чем громадной картине «Первая Конная».
«После дождя (Мокрая терраса)»
Терраса, на которой была нарисована картина
В течение нескольких лет этот шедевр печатали в советских учебниках по русскому языку, предлагая школьникам написать сочинение об увиденном. Долгие годы этюд был украшением Третьяковской галереи. И пропал. Исчез. Почему? Так и хочется спросить у нынешних руководителей галереи, чем не пришелся им по душе истинно русский пейзаж.
Резкий, крутой, самолюбивый Первый Президент Академии художеств СССР А. М. Герасимов строго придерживался традиций русской реалистической школы и оставался верен своим принципам. Не отдавал их и не уступал. Непримиримый противник декадентства твердо стоял на своих позициях.
Ему памятны были слова его учителя К. А. Коровина, презрительно относившегося к мистикам и сезанистам, не говоря уже о футуристах. Он говорил ученикам:
Резкий, крутой, самолюбивый Первый Президент Академии художеств СССР А. М. Герасимов строго придерживался традиций русской реалистической школы и оставался верен своим принципам. Не отдавал их и не уступал. Непримиримый противник декадентства твердо стоял на своих позициях.
Ему памятны были слова его учителя К. А. Коровина, презрительно относившегося к мистикам и сезанистам, не говоря уже о футуристах. Он говорил ученикам:
– Вы думаете, что эти художники эстеты? Нет, это просто сволочь!
Авангардистов и формалистов Герасимов не признавал и на дух не переносил.
Однажды у него спросили:
– А как вы лично смотрите на художников-абстракционистов?
– Никак, – ответил он.
– Ну, как же так, – последовал вопрос.
И пришлось Герасимову давать подробное объяснение своему «Никак»:
– Представьте себе, я выслушал какую-нибудь классическую вещь в исполнении прекрасного симфонического оркестра, а потом на эстраду поднялся субъект с кирпичом в одной руке и с пустым железным ведром в другой и начал колотить кирпичом по ведру. А вы меня спрашиваете, как я отношусь к этой «музыке»? Я отвечу вам то же самое: «никак».
Однажды Александру Михайловичу позвонили из отдела культуры ЦК и предложили от имени Академии художеств пригласить в гости Пабло Пикассо.
– Не знаю такого художника, – притворно ответил Герасимов. Он не любил Пикассо, считал его шарлатаном в искусстве, преднамеренно бросившим вызов реализму.
Авангардистов и формалистов Герасимов не признавал и на дух не переносил.
Однажды у него спросили:
– А как вы лично смотрите на художников-абстракционистов?
– Никак, – ответил он.
– Ну, как же так, – последовал вопрос.
И пришлось Герасимову давать подробное объяснение своему «Никак»:
– Представьте себе, я выслушал какую-нибудь классическую вещь в исполнении прекрасного симфонического оркестра, а потом на эстраду поднялся субъект с кирпичом в одной руке и с пустым железным ведром в другой и начал колотить кирпичом по ведру. А вы меня спрашиваете, как я отношусь к этой «музыке»? Я отвечу вам то же самое: «никак».
Однажды Александру Михайловичу позвонили из отдела культуры ЦК и предложили от имени Академии художеств пригласить в гости Пабло Пикассо.
– Не знаю такого художника, – притворно ответил Герасимов. Он не любил Пикассо, считал его шарлатаном в искусстве, преднамеренно бросившим вызов реализму.
– Да, что вы, Александр Михайлович, как можно, это же всемирно известный художник, борец за мир, лауреат Ленинской премии.
– Борца за мир пусть приглашает Комитет защиты мира. А причем тут Академия художеств? – категорично ответил Герасимов и положил трубку.
Легенда гласит, в отделе культуры ЦК поднялась суматоха. Спешно стали звонить «на самый верх», докладывая об отказе Герасимова. И через некоторое время в кабинете А.М.Герасимова раздался звонок с «самого верха». Хочешь - не хочешь, а пришлось Александру Михайловичу сказать приветственное слово на официальной встрече. Будто бы Герасимов приветствовал борца за мир, коммуниста, друга советских людей и прочее, что говорят при таких случаях, а, закончив, сказал, не думая о включённом микрофоне, так, что все услышали: «А художник он никакой».
Об отношении А. М. Герасимова к Пикассо написала журналистка Патриция Блейк. Весной 1956 года, вместе с Герасимовым, она побывала в ГМИИ им. А. С. Пушкина, где главный художник СССР всю вновь экспонируемую западную живопись назвал «отвратительным мусором». Выразительная фотография к этой статье показывала Герасимова стоящим перед картиной Пикассо «Старый еврей с мальчиком» (1903) из закрытого усилиями Герасимова Государственного музея западного искусства. В подписи под фотографией приведены были его слова: «"Отбросы", – воскликнул Герасимов, жестикулируя перед «Евреем» Пикассо». «Конечно, – добавил он поспешно, вспомнив, что испанский художник – коммунист, – это не мешает ему быть великим борцом за мир».
Прямота была у него в крови. И это не зависело от того, где и с кем он находился.
Продолжение следует...
– Борца за мир пусть приглашает Комитет защиты мира. А причем тут Академия художеств? – категорично ответил Герасимов и положил трубку.
Легенда гласит, в отделе культуры ЦК поднялась суматоха. Спешно стали звонить «на самый верх», докладывая об отказе Герасимова. И через некоторое время в кабинете А.М.Герасимова раздался звонок с «самого верха». Хочешь - не хочешь, а пришлось Александру Михайловичу сказать приветственное слово на официальной встрече. Будто бы Герасимов приветствовал борца за мир, коммуниста, друга советских людей и прочее, что говорят при таких случаях, а, закончив, сказал, не думая о включённом микрофоне, так, что все услышали: «А художник он никакой».
Об отношении А. М. Герасимова к Пикассо написала журналистка Патриция Блейк. Весной 1956 года, вместе с Герасимовым, она побывала в ГМИИ им. А. С. Пушкина, где главный художник СССР всю вновь экспонируемую западную живопись назвал «отвратительным мусором». Выразительная фотография к этой статье показывала Герасимова стоящим перед картиной Пикассо «Старый еврей с мальчиком» (1903) из закрытого усилиями Герасимова Государственного музея западного искусства. В подписи под фотографией приведены были его слова: «"Отбросы", – воскликнул Герасимов, жестикулируя перед «Евреем» Пикассо». «Конечно, – добавил он поспешно, вспомнив, что испанский художник – коммунист, – это не мешает ему быть великим борцом за мир».
Прямота была у него в крови. И это не зависело от того, где и с кем он находился.
Продолжение следует...